Она склонилась над рукодельем и принялась за работу с нарочитым усердием.

— Много ли было гостей у госпожи Дарсене? — робко спросил Макс.

— Нет, народу было мало.

— А из барышень на выданье?

— Никого.

— Я все же рассчитываю на вас. Помните о своем обещании?

— У нас еще есть время подумать об этом.

В тоне г-жи де Пьен чувствовалась несвойственная ей сухость и принужденность.

Помолчав, Макс проговорил смиренно:

— Вы недовольны мной? Почему бы вам не отругать меня хорошенько, как это делала моя тетушка, а затем простить? Послушайте, хотите, я дам вам слово никогда больше не играть?

— Когда даешь обещание, надо быть в силах выполнить его.

— Обещание, данное вам, я выполню: у меня достанет на это и воли и выдержки.

— Хорошо, Макс, я согласна, — сказала она, протягивая ему руку.

— Я выиграл тысячу сто франков, — проговорил он, — хотите, я пожертвую их в пользу ваших бедных? Трудно было бы найти лучшее применение столь дурно приобретенным деньгам.

Госпожа де Пьен призадумалась.

— Почему бы нет? — заметила она вслух, как бы обращаясь к самой себе. — Надеюсь, Макс, вы запомните этот урок. Я запишу, что получила от вас тысячу сто франков.

— Тетушка говорила, бывало, что лучший способ не делать долгов — это всегда платить наличными.

С этими словами Макс вынул бумажник, чтобы достать деньги. В приоткрытом бумажнике г-жа де Пьен заметила чей-то женский портрет. Макс перехватил ее взгляд, покраснел, поспешно закрыл бумажник и вручил ей деньги.

— Мне хотелось бы взглянуть на ваш бумажник… если это возможно, — промолвила она с лукавой улыбкой.

Макс окончательно смешался; он что-то невнятно пробормотал и постарался отвлечь внимание г-жи де Пьен.

Она было подумала, что Макс носит с собой портрет какой-нибудь красавицы итальянки; но явное смущение Макса и общий вид миниатюры — это все, что она успела увидеть, — навели ее на другое подозрение. Несколько лет тому назад она подарила свой портрет г-же Обре, и ей пришло в голову, что, как наследник покойной, Макс счел себя вправе присвоить его. Это показалось ей верхом бестактности. Однако сперва она ничем не выдала себя и лишь тогда, когда де Салиньи собрался откланяться, попросила: